Перед ратушею в полночь
Трижды свистну, и ко мне
Спрыгнет наземь старый Томас
С медной пряжкой на ремне.
Скрипнет флюгер еле слышно,
Мы немного постоим.
 — Всё в порядке, — скажет Томас,
И — в проулок. Я — за ним.
Мы шагаем мимо окон
По булыжной мостовой.
 — Глянь сюда, — кивает Томас
Седовласой головой.
Вижу: башня. Мать честная!
Как я раньше не видал?
Вроде тени — и не тени
Опускаются в подвал.
Молчаливые эстонки
В длинных юбках там и тут.
 — Это что, — шепчу я, — Томас?
 — Это раненых несут.
Ядра грохаются в стены
И отскакивают прочь.
То ли месяц, то ли солнце?
То ли утро, то ли ночь?
Томас трогает за локоть:
 —  Ну, пошли.
 — Куда?
 — В костёл.
У порога старый Томас
Вдруг показывает в пол:
«Здесь, под тяжкою плитою,
Наказуем, покаян,
Успокоился навеки
Страшный грешник Дон Жуан».
 — Слушай, Томас, — говорю я, —
Между прочим, есть одна
В «кафик Москау» блондинка,
Ты не знаешь, как она?
Старый Томас брови хмурит
И к проливу напрямик.
Он молчит, и я ни слова.
Чую, сердится старик.
Волны шлёпаются в берег,
Лижут камни, моют ил.

Вынул трубку старый Томас,
От огнива прикурил.
Одинокий и печальный,
Он стоит, чего-то ждёт.
Не споёт ему русалка,
Белый парус не мелькнёт…
А над скалами, над морем
Занимается рассвет.
Перед ратушею снова
Отпечатали мы след.
 — До свиданья.
 — До свиданья.
Рдеет небо на краю.
И, покряхтывая, Томас
Взлез на ратушу свою.

 

Комментарии

Добавить комментарий